НовостиТексты
В соавторстве с Marla

Встретить свою способность думать по-другому. Встретить себя, читающего слова наоборот. Подумать до того, как ощутить желание думать. Знаешь же, что быть снова в обойме нашего быстрого века непросто. В нее нельзя просто шагнуть, после того, как выпал, пусть и случайно. Дилижанс понесся дальше, а ты только смотришь и щуришься от пыли, садящейся рядом с тобой и на тебя. Сидишь за столом, смотришь в окно, за которым ранний декабрьский вечер. Перебираешь пальцами ее брошь – белый металл и несколько бриллиантиков вразброс. Света минимум, только для того, чтобы различать вечерние тени и думать. Опять нужно вспомнить. Опять нужно вспомнить… только для того, чтобы забыть. Бывают такие вечера. Когда нужно угадывать. Машину – по шороху шин по снегу во дворе. Снег – по мелькающим снежинкам в луче дворового фонаря. Тепло квартир – по желтому свету из окон. Птицу – по скрежетанию когтей при приземлении на жестяную крышу.
Вкус cinzano… по памяти?

***

Я уже спрашивала… и снова спрашиваю… снова. И вижу все.
Ну и о чем мы с тобой сегодня будем говорить? Если учесть, что я зайду в ту же кофейню, в которую зайдешь ты. И время должно совпасть. И желание. Ведь всегда есть способ сделать вид, что не видишь ничего, что читаешь книгу, что смотришь в окно. Правда, там может не оказаться ни окна, ни книги, но всегда ведь найдется повод смотреть не в эту сторону. Хотя и смотреть ни к чему. Я все уже знаю. Потому что странным образом все помню. Помню до того, как случилось. Помню, как происходить будет…
Комната, телевизор пятном в темноте, человек спиной, смотрит в окно, рука гладит пахнущую псиной шерсть английского бульдога. Дети спят. В стакане на столе молоко. Ну ладно, можно вино. Красное. Дорогое. А в букете он не разобрался. Цена говорила о качестве. Все вокруг респектабельно. Диван. Даже оставленная на полу игрушка. Или с ней играл бульдог? Сын и дочь. Как хотелось. И, может, будет еще один. Жена… да, она необыкновенная. Она читает в спальне. Она очень красива. И они играют в постели. Катаются на горных лыжах. Ездят по стране и за границу. Навещают родителей. У него все сложилось так, как он хотел. Он нарисовал в голове план, когда ему было двадцать. Он почти все исполнил, а теперь дорисовывает так, чтобы придать проекту художественную ценность. Чтобы чуть-чуть сумасшествий, чуть-чуть эстетства, еще можно.
Он рисует.
Вечер родился твоим письмом. Вечер сказал, что опять все пойдет по кругу. Вечер обещал только одно: я тебя встречу, да и то не очень точно.
Я поехала к мексиканцам.

***

Вчерашнее желание додумать, дофантазировать то, что есть на самом деле, пропало. Письмо готово. Оно сидит и пока не просит выхода. Пусть придется зайти в ту же самую кофейню «Coffee Bean», в которой уже будешь ты. Пусть. И даже чашка кофе, вкусного, душистого, но остывшего, будет мне наградой за возможность прикоснуться к твоей тонкой руке, протянувшей мне эту чашку. Глаза, опущенные все время и поднятые вдруг – темные разверзнувшиеся зрачки впиваются – до одури приятно и жжет. Потом молчание на полчаса. Скучание глазами и ртом, гламурными движениями рук, утончением линии губ и носа…
…Узнать себя, идущего по улице, захотелось не сразу. Замерз. Пивка бы кружечку с солеными сухариками. И осталось бы только запахнуться в кожаное пальто и убрать со лба капли дождя. Но дверь в теплую привычную кофейню оказалась запертой. Проведя пальцами по табличке «закрыто», развернулся на месте и застыл.
Куда? Дождь был не сильным, моросящим. Давил своей обволакивающей пеленой, забирающейся в грудь мокрой безысходностью, дарил перспективу мокнуть дальше еще, по крайней мере, минут двадцать. Столько предстояло ехать домой в пропахшей сыростью маршрутке. Перешел через дорогу, пропуская бегущие, почему-то не спеша, иномарки, представил теплоту внутри этих машин. Вскрутился откуда-то снизу холодный озноб удовольствия.
И куда дальше? В такую же мокрую, темную, пустую квартиру? Э-э... Нет, лучше под машину! Усмехнулся. Жалко усмехнулся и сделал шаг на проезжую часть. Нога сразу же провалилась в какую-то дыру, наполненную водой, и я ушел почти по пояс в желеобразную массу из снега, грязи и воды.
Упал? Не понял сразу.
Дальше все произошло быстро. Бешенные галогенные фары ослепили и впились прямо в лицо. И в следующую секунду тупой сильный удар в плечо развернул вокруг. Возникло ощущение полета и падения вниз. Последнее, о чем удалось подумать – не захлебнуться бы...

***

Я поняла вдруг совершенно отчетливо, что ты не относишься к братии человеческих существ – они так не умеют. Ты обволакиваешь туманом улицы, рождаешься афишей около непонятного кинотеатра, возникаешь напротив меня в кафе, пальцы твои рвут воздух и слова оседают толстенным слоем в моем мозгу. Я уже даже не чувствую себя, теряю черты своего я, я – это уже почти ты. Вдруг обнаруживаю, что прошло почти два года. Два года, призванные стирать тебя потихоньку из моей повседневности, но они только четче вырисовывают твое присутствие вокруг. Правда, есть вариант, что это Город разозлился, и принял твой облик, в отместку за мою неприкрытую неприязнь к нему лично. Это Город пропитывает тобой туман, имея в запасе множество твоих черт, ведь ты тоже жил в нем и живешь, как и я.
Фотография: твой бессмысленный взгляд в объектив, запечатленный момент, ты обнимаешь меня, я глажу твои темные волосы (у меня сейчас такие же), и там, в том структурно-временном образовании уже ничего не может измениться. Отвратительная вещь – эти кусочки бумаги! Это все равно, что читать книгу, заглянув в эпилог. И что странно, завершение всегда нудно и тягуче. Больно. Всегда больно. Вот мы стоим, вдохновленные друг другом и нашим общим «я», нашим единым Городом и пониманием, но я уже вижу те фразы, которые мы говорим друг другу сейчас, сидя в этой проклятой «Москве-Берлине», в которую я хожу только вместе с тобой. Я не отваживаюсь заглянуть туда в другое время, в одиночестве или в компании, потому что нежеланных совпадений и так слишком много, чтобы создавать их искусственно. И все становится до одури непонятным и нелепым, я уже не чувствую границ, а может, их просто нет. Не могу понять, то ли я сейчас – это ты тогда, то ли я сейчас превратилась в тебя настоящего и живу твоей уже жизнью, то ли не я это уже.
Произошла и происходит какая-то невообразимая реинкарнация, с той лишь разницей, что ее пока осознаешь. Будто меняют твою личностную принадлежность без наркоза в виде стертой предусмотрительно памяти. Например, Рафаэль. Ты, конечно, помнишь его. Он, который по определению должен был любить меня так безнадежно и постоянно, вдруг становится неуправляемым своенравным человечком и не желает знать вообще обо мне. Он же тебя всегда ненавидел! Тебя… или меня?
Я худею. Все время худею, очевидно, чтобы внешне достигнуть твоей прозрачности и изломанности. Я читаю твои книги, которые могли бы вызвать отклик только в тебе. Причем абсолютно уверена в том, что я воспринимаю эти строчки твоим сознанием, я ем их твоим сознанием, откусываю кусочки твоими губами и чувствую тот вкус, который ощущаешь и ты. Это клонирование при жизни. Когда изменяешься в течение двадцать первого года, приобретая совершенно иные черты, это неправильно. Это не может быть. Я как будто учусь с нуля. Учусь носить тебя в себе, причем не как инородное что-то, а как свою новую начинку, свое я.
И вот мне уже нравится девушка, которая понравилась бы и тебе. Я знаю. Я не испытываю ревности к ней. Я просто готова ее любить от твоего имени. И «Coffee Bean» уже стал чужим для меня, потому что твое нежелание пить вкусный кофе в этом почти пражском по ощущениям кафе угнездилось теперь и во мне. Я становлюсь мягче, уже умею идти на твои компромиссы.
И не принимаю свободной любви…

***

Теперь бы вспомнить то, что было до этого. До палаты с ее тенями бессонной ночью, до мыслей бешено гоняющихся за предательницей – одной, которая спряталась в самый дальний уголок и трясется от страха, медлит – расправы не хочется никому.
Оказался в больнице я, а должна быть ты. Оказался на пути сопротивления я, а сопротивлялась всему этому ты. Смотрел на больничный потолок я, на тени от уличного фонаря, отброшенные голыми деревьями, шатающимися, как пленные за решеткой, в сомнамбуле, ища пристанища. Бились в судорогах, беспричинных. Мне казалось, беспричинных. Тихо. Ветра не слышно. Только в окошко: тук-тук. А ты? Может, ты и была ветром за окном. Или простынею на мне. Или пронзающей позвоночник болью…
Ты помнишь, как все началось?
Я с женой зашел, как потом оказалось, в твою любимую кофейню «Coffee Bean». Не помню, зачем. Обычно мы не ходили с ней по таким заведениям днем. Есть дом, есть «Davidoff», есть уютность и состояние покоя. Прислушиваясь к Cohen’у, ссыпая в треуголку стекла лед, доливая из металлического бочонка взвесь martini, проводя указательным и средним пальцами линию от расслабленной шеи до ложбинки между почти освобожденными…
Ты сидела одна. Я тебя сразу увидел. Тебя не возможно было не увидеть. Зачем все остальное, если есть твои глаза?! Вычерчивать профиль, обрисовывать контуры тела, выводить цветовые оттеки сочетания и противоречия, строить убегающие сопоставления и гармонию. Зачем? Когда есть глаза. Есть ты.
Я как-то понял вдруг отчетливо и сразу, что ты не можешь быть похожа на других людей. Я как-то вдруг понял, что все, что было в моей жизни до сих пор, выцвело и потрескалось в эту секунду, растянувшуюся с помощью замедленной съемки памятью на часы. Она крутилась в моем мозгу с пагубной цикличностью и завидным постоянством, то, ускоряясь, то, затормаживаясь, почти останавливаясь. Если бы ты не смотрела на меня, все было бы по-другому, но… ты смотрела. Не отводя глаз и не моргая. Смотрела, пока мы с женой шли по проходу между столиками, пока я отодвигал стул, брал ее легкое пальто, говорил ей на ушко, что «хорошо, что мы зашли…». Я шел, казалось, очень медленно и долго к своему месту, садился, брал зачем-то меню, запоминая входящие в меня восторг и освобождение. Официант загородил на секунду тебя от меня, и стало пусто. Я отдал ему меню, и – «принесите десерт по своему выбору» - он сразу ушел. Легкая улыбка кончиками губ – мы соприкоснулись. Ты смотрела, убивая меня и мои мысли, мою волю, мой разум на ближайшие два года…
Открылась дверь в палату. Полумрак ее разбавился свежим светом из коридора. Четкий темный силуэт в проеме. Медлительность, а может нерешительность и ожидание приглашения. Поднятый воротник черного кожаного плаща, надвинутая на лоб шляпа. Шляпа мужская, а лоб, точно, женский. Шаг внутрь, щелкающий звук каблуков по дереву. Дверь прикрыла медсестра…
Свет с улицы наконец-то осветил ее. Появившиеся из карманов руки, тонкие длинные пальцы, медленно развязывали пояс на плаще. Характерный запах кожи и тонкий, почти неуловимый, вместе с уличной свежестью, запах дорогих духов перемешивался, крался, дарил себя. Правая рука двинулась вверх, шляпа была скинута назад: рассыпались роскошные русые волосы, сыпались и сыпались, пока не были остановлены движением головы чуть вверх и влево.
- Как? – Голос ее гармонировал с запахом кожи, духов и… шорохом в палате и за окном. Чуткость показалась правдивой.
- Нормально, - сказал я, осматривая перетянутую ключицу, руку в гипсе и прислушиваясь к боли в ребрах и позвоночнике.
- Я посижу?
Естественно не сказать в ответ ничего, хотя ее машина могла бы быть аккуратнее вчера вечером. Откуда-то я знал, что именно эта женщина управляла вчерашним светом встречных фар и дикой моей болью потом.
Ее волосы похожи… так похожи… на волосы моей жены.

***

И сто-неизвестно-какая чашка кофе с заменителем сахара все равно не поможет. Одиночество разражается истерическим хохотом, потому что попытки бороться с ним одна за другой терпят крах. Горстка снотворного на ладони – так хочется избежать всего навсегда, только сил опять не хватает – оставляешь все равно эту маленькую лазейку, ведь слишком хорошо знаешь все о дозах и граммах.
Все просто. Кожа изуродована бессчетным количеством шрамов. Нет, если надеть глухой свитер или платье с воротником, то все нормально – мне предлагают встречи и биллиарды. Но ощущения просто так не опишешь и не спрячешь под одеждой. Я чувствую себя, как скорлупка ореха с зелеными листиками, которая знает, что внутри гниль. И все нечестно – как отвратительная конфетка в красивой маскировочной обертке. Не обманывать! Ты не имеешь права, чтобы они потом друг другу на ушко, или в голос, с ехидной улыбкой. Я не имею права. А играть без логики завершений не интересно. И опять кофе. Бесконечная история с самоизведением. А теперь сто-неизвестно-какая сигарета.
Постепенно понимаешь, что заколки, помады, длина ресниц и даже узость щиколоток теряют смысл и значение в твоих же глазах. И врачи оптимистично сверлят тебя взглядом, чувствуя денежные перспективы, но ты-то знаешь, что бесполезно… все бесполезно. Остается только воспитывать, откармливать равнодушие, как домашнего зверька, и желать, и сходить с ума от навязчивости идей и попыток. Кощунство, но лучше СПИД, лучше рак, язва желудка, но только бы внутри, незаметно и быстро. Вот теперь завожу тени под глазами в качестве других домашних зверьков. Зоопарк, прикладная зоология для изможденных поиском коллекционеров. Новое, уже исчерпавшее себя заранее, развлечение. И сто-неизвестно-какая чашка кофе со сто-неизвестно-какой сигаретой: по очереди, вместе, раздельно, вариантов немного.
Зима скоро будет: в шкафу шубка из длинного игрушечного искусственного меха. Красивая. Только все равно не поможет. Но обрадует на какое-то время.
Вопрос, который занимает перспективами ответа: когда надоест действительно все? когда не будет желания носить маскировочную скорлупу? Скоро… Точно определяю по стремительности локально-предметных надоеданий.

***

Я рисую. Рисую тебя по памяти, остановив свою машину посреди бетонной развязки. Это уже на следующий день, утром, когда ехал на работу, еще ничего не зная о тебе, памятью, пустой и холодной, я затыкал дыры подсознания, кричащего и рычащего на пустоту. Полосовали черствые и грубые ручные звуки: проносящиеся машины, взлетающий самолет, барабанящий ветер…
Замер за столом. Невидящими глазами смотрел на секретаршу. Куда? Кого? И когда я достал из ящика бутылку «Martell» и, ни на что не обращая внимания, хлебнул прямо из горлышка, она ушла и плотно прикрыла дверь.
Оставалось только кофейня «Coffee Bean», выкручивающая нам обоим пространство, мысли и время, как руки. Опять машина, опять улетающее время и нанизывающиеся на память мелочи – почему-то пошел дождь, хоть и светило яркое солнце, пробки рассасывались буквально передо мной, причем застаревшие, с потными и издерганными уже водителями и пассажирами, запахло грозой…
Знал, не догадывался, не надеялся, а знал, что ты уже там, за своим столиком. И ты не удивилась, когда увидела перед собой меня, ни когда я стоя смотрел на тебя, ни когда сел и взял в руки твои теплые ладони, подрагивающие и покалывающие меня накопившимся электричеством ожидания. Ты читала своего Кортасара, странички заломились, зашелестели, но руки мы не разняли. Это потом Кортасар станет заменять меня снова. Позже. Когда ты не сможешь меня делить ни с кем, когда патетические панегирики станут постоянным началом наших бесед, когда эти панегирические акценты сначала с доброй, потом с язвительной, и, наконец, злой иронией в отношении любой женщины, возникающей на моем пути, будут сковывать наши встречи льдом упрощенства и дидактической ненависти… на пять минут. Пять минут ада и дальше несколько часов привыкания друг к другу заново, натыкаясь, при этом, на заточенные металлические стержни оголенной кожей желания обладать, как вещью. Желание обоюдное, только я лучше его скрывал. До тех пор, пока было что скрывать.
Но это потом. А сейчас я снова тебя рисовал. Пальцы очерчивали твое такое изощренно исковерканное красотой и плавностью линий лицо: оно отвечало пальцам – губы… ресницы… волосы. И исчезало, пропадало под чувством, растворялось. Дикое желание нарисовать прикосновение, то, первое, одновременно легкое и такое всеобъемлющее, объемное, бьющее сознание больно и прямо в лоб. Мы вышли из кофейни… навсегда. Память не имеет сослагательного наклонения.

***

Неужели я это ей говорю? «Ты такая необыкновенная! И, эта темно-вишневая помада делает такими четкими контуры твоего лица, а светлые волосы, будто что-то несуществующее. На руки я не смотрю: впечатления портятся неаккуратным маникюром и легкой пухлостью, детскостью пальцев. Ты так красива. Ты не умеешь танцевать. Ты пьешь пиво, у тебя вечно нет денег». Слова какбы-между-прочим, но впиваются.
И думаю. Или это я думаю… за тебя? «Я беру тебя с собой игрушкой, которую можно кому-то показать, произвести тобой впечатление, большего уже не надо. Только легкий привкус интриги. Уже почти неинтересной. Уже не новой, уже поднадоевшей. Ты – типичная потребительница, хоть тщательно скрываешь это». Ты… ты. Вы. И я.
Я в процессе раздумий. Придумываю игру с тобой в главной роли. С вами? Тебе будет больно. И ей? Но самое забавное, что вы не предчувствуете подвоха.
И массы людей вокруг, похожие на манную кашу. Липкую такую, противную. Вот вырвала из потока не-до-зимнего сегодняшнего утра книгу Кортасара с рассказами… и Берджеса «Заводной апельсин»… и Павича «Хазарский словарь»… и еще… но все равно мало, все равно не хватает! Все равно съем их быстро и опять потеряюсь, опять заплачу. С утра я напоминала ребенка, визжащего от ужаса, слезы фонтаном. Врачи опять сделали свое неприятное дело: объяснили мне доходчиво, что шансов нет, и котеночком называли, и лапочкой. Ненавижу их! Хоть бы раз обманули. Но, это так, эмоции. А книги купила себе в качестве той спасительной карамельки, которая помогает, пока вкус ее ощущается во рту. Нет сил. Все выматывает до одури.

***

Мы отдавались друг другу. До одури. Как потом и выматывало все до одури. И странности, и желание былой остроты, и иногда пограничные состояния беспомощности перед уходом, тихим и кричащим шепотом. Прочь!
Первый раз у нас не получился. Я его совсем не помню. Она говорила, что ей было все равно, запомнит она его или нет. Помешательство с полной потерей контроля и памяти сначала нас не пугало. Это было как в темном лифте, который сорвался и падает вниз. И где-то там, в почти самом-самом низу срабатывали аварийные тормоза. За мгновение до смерти или боли.
Это могло быть где угодно: на лестнице у меня в офисе, в подсобном помещении «Москва-Берлин», куда мы переселились из проклятой «Coffee Bean», в поле возле машины, не успев отбежать и пяти шагов от шоссе, в экскурсионном трамвае позади кондукторши, дремавшей или делавшей вид. Почему-то водители такси всегда оборачивались, как только, казалось бы, беззвучные поцелуи пускали под откос очередной товарный состав собранного и погруженного времени ожидания нашей встречи…
Тебе стало казаться, что я отдаляюсь, хотя ничего не поменялось, не изменилось. Только прохладнее стали вечера и темнее ночи. Того, что было, стало не хватать. Желание загородить мой мир своим, сделать свой мир прозрачным, тонким, но прочным и липким, двигалось от образа к мании. Остановиться не хватало ни сил, ни возможности, ни у меня, ни у нее…
«Она заболела. Все просто. Рак крови. И желание уйти». Дико выл пес внутри меня! На луну. Постоянно. И стояла ночь. Поэтому я спал днем.

***

Так вот, я поехала к мексиканцам, в это маленькое мексиканское неизвестно (известно! ассоциативный ряд его таким создал) почему кафе. Пальцы дрожали, когда я садилась за стол и закуривала первую в этот вечер сигарету. Напротив сидел Фидель (Кастро?) Такая, интересно, этимология. Надо будет спросить. Человек, назвавший меня «Мия», что я приняла с восторгом, играл. Он играл acid-jazz, который по мере действия моего алкоголя превращался в dub… наверное, dub… я стала успокаиваться и пить виски-джин-мартини, все один к одному… мне становилось тепло, а Вы – два извечных воплощения друг друга – опаздывали, на большое количество минут, я злилась напоказ, собиралась уйти с мексиканцами, совершенно ненастояще собиралась.
А человек, называвший меня «Мией», смеялся и говорил: «ты такая сегодня хорошенькая!» (а голос у него такой вельветовый, но смех исключительно болезненно-неприятный). Я знала. Я это знала. Рубашечка серого цвета, черный маленький свитерок поверх нее, волосы непонятно как запутаны (лишь бы не мешали), кольца – серебро, часы – игрушка, ботинки цвета cherry-red с темно-коричневым, такие, как у мужчин – танцоров степа, только носы круглые, невероятно мохнатая шубка, похожа на зверька, если ее сложить в углу (зоопарк продолжается!). Да это неважно, детскость была внутри, но не глупая, а трогательная такая, когда тебя хотят погладить по голове, обнять, никакого эротизма в прикосновениях чьих бы то ни было пальцев, только не педофилов (сама себе незаметно улыбнулась). Фидель рисовал инопланетную рыбу вместе со мной, Фидель смеялся моим глупостям, Фидель улыбался на мои какбы-между-прочим-танцы, я была в полнейшем восторге и уже решила, что еду с ними на студию, может, наберусь смелости и спою что-то вроде: «this sour times…», что-то, пахнущее кокаином и старыми машинами, такими, как Mersedes 1935 (?) года выпуска.
Но тут… (черт возьми! вечное это «вдруг»!), Вы на сцене. Спасибо режиссеру, спасибо костюмерам, спасибо актерам. Всем, одним словом, спасибо. Потом какое-то время мы просуществовали параллельно за соседними столиками, и каждый из Вас по очереди ворвался в мое пространство, я защищалась с помощью испытанных методов. Мы уезжали, несколько раз. И в итоге твоему непонятному существу удалось уволочь меня в свою норку. Или это я пыталась тебя уволочь? Как смешно! Волочь то, что нельзя, во-первых, схватить, а, во-вторых, не хватит сил нести.
Но я нашла способ, сообразуясь с твоими понятной природы желаниями, оказаться вдруг у тебя дома, смотреть, не открывая глаз, знать, что все здесь ты. И даже Бьорк… (механический жест, несколько искренних фраз, перебираешь мои волосы… спина, руки, волосы, ресницы… и дрожь по спине) Бьорк с ее вечной истерикой не заслонила тебя. Неужели так можно чувствовать прикосновения? Такое немое кино. Черно-белое, пошловато-наивное, но от этого не менее сладкое. И с самого начала придумывание предлога для «сбежать». И бежать-бежать-бежать. Засыпать в такси, терять связь с тем, что вокруг. Чувствовать невыносимую смесь запахов духов и сигарет. Восемь утра. Никого нет, кроме тех, кто убегает, как я. Думаю, ты заснул одним из тяжелых, грозящих усталостью и похмельем, снов, которые не дают отдохнуть, но не дают и думать, что хорошо. Все. На этот раз все. Дальше известно. Только чуть изменятся декорации.
Играю еще раз… 83-13–сверху… «Two-nineteen took my baby away…» Развязный, разнузданный блюз… так и было. Похоже. Очень.
Вот и твой дом – соседний. Только так измотало бесконечное счастье, что смысла уже не имеет. А я не имею сил. Устала. Так и рождаются, наверное, компромиссы и семейная жизнь становится такой, как у Кортасара в «Потоках», да и то, еще слишком красивой. Меня, скорее всего, защитили от сближений этой уродливостью. Только до первых касаний, потом – бежать. И разыгрывать непостоянство характера или же просто резкость.
Твоя усталость во мне. Такая же жалкая и беспомощная. Такая же пластилиновая. Было забавно, но, не поддерживая контактов, все равно тебя потеряешь. Навыки устаревают, как бытовая техника. Их надо рождать заново после перерывов. Механичностью, набором банальных занятий можно убить все, что захочется. Даже не заметишь, как это произойдет. А когда вдруг спохватишься…

***

Твои отношения с моей женой – целая история, поддернутая легкой шизофренией. Так получилось, что познакомил вас я сам. Получилось почти случайно, на улице, лоб в лоб. Мы заходили в бутик на Красноармейской, ты выходила. Столкнувшись – замерли. Я и ты. Жена же замерла за компанию. «Привет!» «Привет…» «Это мой… консультант по сделкам на бирже» «О! Скоро будем богатыми…»
Потом выбирали тебе платье для коктейля. Ты же попросила совета. А это на полтора часа умилительного общения на грани, опять на грани. А потом – ужин у нас дома. Вы так хорошо подружились. Внешне. А на самом деле, давно уже все поняли. Только я один все еще держал дистанцию и обнимал вас только вместе. Ваши секретничанья одновременно заводили и холодили. А ночь, когда ты была в нашем доме! Конечно же, такси вызвать уже нельзя было – половина двенадцатого ночи. Такая поздняя ночь. Ужас. Ну да, еще утро. Ты в пижамке жены. За столом на кухне в полседьмого. Так рано в этом доме вставал только один человек – я. Доливая молоко тебе в хлопья, я целовал тебя в шею, страстно изогнувшуюся от бесконечной изматывающей ночи ожидания…
Что это было? Тихо, только тихо. Не спеши. Она услышит.

***

Сущность… сущность. Открыть книгу. Игра же придумана. Начали! «Он знал, что красное пятно не сможет осветить ни положение вещей, ни возникшую перед ним дверь, но оно проливало свет на другое, на нечто, что помогало ему без блужданий и ушибов пройти мрак, - красное пятно светило в будущее». 117-13. Павич. «Пейзаж, нарисованный чаем». Так и тянет потеребить свою боль изнутри… flash back… вспышка… назад…фотки… открытки.
77-21. Ага, «Марта ни в чем не виновата, с точки зрения юриспруденции». Это точно. Смеюсь. Про себя, но искренне, грустновато так смеюсь.
Маршируют идейки в голове, как плохо вышколенные солдатики. Топают, напоминают о себе. Иногда внешний шум заглушает их топанье, но чаще – нет. И так забавно: сама выдумала, сама завела, а теперь справиться не могу. Воюют со мной же, в меня же стреляют, меня же мучают. А я сдаюсь, потому как просто сваливать проблемы на что-то непонятное. Даже на чуждое, инородное. Вот вторглось внутрь, как болезнь или беременность, и растет.
Топают. Прислушалась. Идут непонятно куда. Пусть.

***

И не надо. Забывать легче, когда знаешь как. Особенно, если у тебя появляются они. Те, которые забирают тебя по частям. Один одну, ту, которую я искал две недели. Второй другую, ту, которую ты спрятала от меня специально, но я ее нашел. Третий… а вот третий молодец! Раскопал ту часть, которую мы прятали когда-то вместе, помнишь? Старательно засовывали ее крючочки и кнопочки в образовавшуюся щель отчуждения… пусть и на те самые «пять минут ада», но…
Помнишь. Я знаю, что помнишь. Ты не способна забыть то, что ты так старательно спрятала, словно перепеленала.
Книги. Ты так стала много читать в последнее время. Ты раньше читала так много? Пресловутый Кортасар. А твой Павич. Что ты в нем нашла? А Берджес… «Заводной апельсин». Я прочел его. Ты сказала – я прочел. Шизофрения, пограничные состояния. И понял тебя. Как-то сразу. Не уснув до утра. Понял, насколько все серьезно… было. Насколько узким был вход в тогда еще неосвещенную пещеру чувства, настолько широким оказался выход из уже горящей светом и красками страны подземной и отсвечивающей выросшими вдруг сталактитами и сталагмитами. Свет рождался поиском лучшего отражения. Зеркальность стен мы заметили уже потом, позже. Когда остались в той пещере одни… вдруг. Прохладно стало, помнишь? Я снял джинсовую рубашку, а ты сказала, что «рубашку не снимают, лучше обними». Целуя твои губы, чувствуя твои доверчивые пальцы на груди, мне казалось, что это последнее…
Читая, ты забывала, что где-то есть я. Нет, не забывала. Ты переносила меня в книгу. И приходила туда сама. Получалось, что мы не расставались. Почти.
Твои миры. Ты их сочиняла, ты их создавала. Часто находясь на грани, ты забывала и обо мне. Оставалось только узнать, что ты уже не со мной. Врачи удивились: даже наиболее стойкие материалисты, даже те, кто не удивлялся чудесным выздоровлениям уже десять лет.
Что же это было? Что это могло быть? Хорошо, что ты здорова. Ты выздоровела одновременно с появлением нежелания узнавать ежедневно новую муку, дополнительно к «пяти минутам ада и нескольким часам дальнейшего привыкания».
Ты разлюбила. Боль оказалась сильней и победила. Боль перехлестывала через дебаркадер защиты от размывания мелочами и суетой, и точила, подтачивала, казалось бы, прочное и высокое. Неужели так просто? Снять кожу, вывернуть, высушить и надеть снова. Как одежду.

***

В предвкушении денег, ожерелья из бусин и серебра (авторская работа!). В предвкушении избавления от боли. Все по кругу. Конец месяца. Почти конец жизни. Каждый месяц конец жизни в двадцатых числах. Ароматы японца еще на пальцах. Еще на запястьях. Оденусь в них завтра. И ожерелье. Ошейник. Приду твоей собакой. Своенравной, но такой домашней и мягкой. Приду. Если все сложится. Если… Если. Условности нас поймали.
Плоские подошвы босоножек - застежек. Джинсовые ткани. Белая маечка. И блестящие каштановые волосы. Лохматые. Не расчесанные. Но все спланировано: игра в стиль теряет смысл, но без нее неуютно. Уже придумала другой имидж. Все больше молчу в твоем присутствии. И даже к телефону рука не тянется. Подумаю – лень. И все, и все по местам становится, когда ничего не предпринимаешь.
Сигаретами утомила себя до безобразия. Все это от нечего делать. Жду, тороплю время, а оно заснуло ребенком там же, где резвилось недавно. Там, где было обозначено ярлычком «настоящее». Медленно. Так всегда, когда ждешь. Ожерелье тоже, наверное, устало ждать моих пальцев там, под стеклом, в магазине. Или ему не понравилась моя кожа. Такое бывает: вещи могут не любить тебя и всячески это демонстрировать. Но я-то человек, у меня больше возможностей. А значит, по отношению к ним я сильнее. Посмотрим, как сложится наш «роман».

***

Выписываясь из больницы, я даже не выглядывал в окно. Машина, русые волосы, тонкие руки, дымок и запах, все угадывающая улыбка, предопределяющая ситуацию и перспективу. Так легко…

***

Страх… извечный, долгий-долгий, как карамель, растаял, прилип… и ничем его уже не отчистишь.
ссылка 0
поделиться
oc1
(из серии «Диалоги с женщиной»)

Заблестело в небе каплями. Или снегом. Как-то странно выкладывался рой смешных мыслей. Музыка не давала спокойно жить и дарила минуты просветления. Когда первые звуки Morricone с его темой к шедевру киноискусства. Флейта. Нет, армянский рожок. В музыке – целая жизнь, жизнь целых поколений убийственно просто летит мимо времени, мимо песочных часов, выброшенных на помойку. Забавляясь, смеясь и смеша окружающее. Дико холодно бывает в эти минуты.
- Ты занят? Подожди, скажи мне, ведь ты же сегодня светлее, чем всегда. Да? – Она смотрит и не видит. Смотрит в себя, мимо себя. Даже мимо себя. Улыбнуться и не сметь показать, что знаешь, когда она поднимет взгляд.
- Да... хотя на улице дождь... сплошной... стеной, - затесались не озвученные междометия. Как в музыке Morricone.
- Значит, я чувствую тебя и без слов, даже не слыша твоих слов, – она поднимает глаза, темные, глубокие, наполненные тем самым, жутким.
- Это плохо? – вымученно рождается улыбка, как что-то недоношенное.
- Нет, конечно, это неплохо, – она вынашивает мою улыбку, и теперь ее не прекратишь, она живая, и пока она тянется, живут минуты осознанного ожидания.
- Работы много? Понимаю, навалилось.
Творчество встречи. Так непонятно. Откуда соприкосновение, рожденное еще до того, как я смог видеть ее. Секунды доносятся ветерком, отсчитывают время до близости, до касания. Заставляют тянуться минутой к преждевременному катарсису. Пусть. Пусть минуты будут секундами, но спешить невозможно.
- Ты читал моё «не хулиганское» эссе? Сегодня утром мне позвонил мой приятель с совершенно дурацким вопросом «что ты там вытворяешь?». О чем он, понять не могу, – она перевела тему на окантовку смысла.
Чудилась небрежность по отношению ко времени, но впереди, как всегда, прозрачность и, - не может быть! - пустота. Поэтому, пока только вокруг. Теснее. Удаленнее. Но честнее. Играя и смакуя, даря и отнимая.
- Классическое воспроизводство тайных желаний большей части мужского населения планеты. И не объясняй никому! – Я словно встал во весь рост и сказал: «Не пущу!»
- Да? Ты думаешь, у меня получилось? – Оборачивается, протягивает руку, отдергивая тут же ее.
- Мне казалось, что можно было бы сделать все менее прозрачным, но, после второго прочтения понял, что это оттого, что я все уже знал. – Да, я знал, и не попался. Но шаг в ловушку сделал. Пусть.
- Менее? Еще – менее? Да там, по-моему, речь просто идет об авокадо, салат из авокадо, всего лишь, – она играла интонациями, пробуя на вкус минутную паузу восторга от приближения игры и победы в ней. – А что там про мужское население какое-то было?
- Ну, так, а почему-то кто-то тебе после прочтения твоего хулиганства звонит? Значит – было.
- А... Он просто знает, какая я хулиганка. Решил, наверное, подстраховаться, выяснить «причинно-следственные связи». Ха-ха.
Остановились, замерев. Слышится возглас собачника. Букинист явно перестарался и слишком долго искал ей книгу о Кельнском соборе. Пыль была даже на кончиках ушей! Запорошила. Представил, как заблестели ее глаза, когда она взяла запыленный фолиант в руки и открыла проложенные пергаментом страницы.
- Мне кажется, то, что ты задумывала, то и получилось.
- Хорошо, что получилось. Только тебе не кажется, что после отдельных моих творческих выплесков на народ нападает какое-то остекленение? Где танцы?
- Спроси лучше, где музыка.
- А напеть? Можно же напеть, если знаешь тему.
- Почему мы с тобой всегда разговариваем на эзоповом языке? Не знаешь?
- А зачем упрощать? Жизнь и так проста. Пусть проекция ее на наш внутренний мир будет неоднозначной. Интереснее, когда не можешь разгадать загадки, поставленные самим собой. Хотя бы некоторое время.
- Притворяться – это способ жить весело?
- Во-первых, не притворяться, а удивлять. А во-вторых, не весело, а интересно. Хотя, весело тоже неплохо.
Машина подъезжала к аэропорту. Найдя место для парковки, я въехал на нее и затормозил. Прислушался. Двигатель пел ровно, грел и баюкал. Ночь без сна давала о себе знать. Провожать всегда, как оборвать.
- Чтобы петь, нужно что-то внутри иметь. Пока не поется, - сказал я, глуша двигатель.
- Подождем. Подождем? – Спросила она у себя. А потом повернула голову ко мне. Я молчал.
Людей перед зданием аэропорта было мало. Вечер играл первыми сумерками, как вор отмычками перед дверью в ночь.
- Ты влюблен? – Ее голос оказался как-то стразу севшим, треснутым.
- «В лесу раздавался топор дровосека», - усмехнулся я, наблюдая за стартующим самолетом и затягиваясь его гулом. - А ты?
- Да, – быстро ответила она. – А ты?
- Да. – Только так. «Нет» сказать было невмоготу. – Вместе мы – влюбленные люди. В мужа?
- А ты в кого?
- Расскажи о нем.
- О ком из...?
- А ты влюблена в нескольких?
- А ты как думал?
- О самом ярком.
Секунды смешивались в слой временного пирога, раскатывались будущим, посыпались приправами-мелочами окружающего и ставились в печку. Шутник – кулинар! Смешно.
- Видишь ли, о самом нельзя. Так других обидишь, - экспериментирует с осознанием обидчивости поклонников она.
- А как можно? Хорошо. Не о ярком, а о близком. Как правило, самый яркий – это далеко не самый близкий.
- Я не рассказываю, ты же знаешь. Только когда все закончится. Так сказать, «по следам нашей памяти». Но ты можешь рассказать. Смело.
- Я тоже не рассказываю, если только кто-то не догадается сам. Все! Хочу кофе.
- Что ж. Обидно, знаешь. Пойдем – попьем.
Мы вышли из машины. Запах леса и весенней свежести перемешивался с ее духами. Легкий щелчок дверей, почти одновременный. Писк сигнализации. И несколько шагов вперед. Она взяла меня под руку, одновременно провела пальцами второй руки по моей ладони, прижала.

***

Мы пили Davidoff на втором этаже здания аэропорта. Когда я был с ней, никогда не хотелось спешить. И в движениях, и в мыслях, и в сексе и, вот сейчас, когда мы пили кофе. Две маленькие чашечки их тонкого фарфора и раскраской под Пикассо – в них 30 граммов кофе. И больше ничего было не нужно! Все остальное было вокруг. Внутри…
- Он знает. Ну, или догадывается. Может быть.
- Он… – всегда, когда мы говорили о своих «любимых», я иронизировал, защищаясь от более глубокого проникновения мыслей. Именно мыслей, не чувств. Чувств хватало, чтобы знать. – Вряд ли он знает, если ты ему не сказала. Чувствовать можно, конечно. И когда была последняя встреча?
- О, да разве ж ты любопытен? – Лукавая, перехватывает инициативу.
- Ты же знаешь, что нет. Считай, что это почти профессиональное. Ладно, не о том говорим, ты права. Но ты тоже любопытна. Ужас как...
- А-ха, – соглашается она с придыханием и делает глоток, закрывая глаза. – Но я умею сдерживаться.
Еще один глоток. Что-то она заспешила. Придумывает!
- Стараюсь сдерживаться, во всяком случае. Потому что я любопытна, как обезьяна.
- Да-да, анализировать по мелочам-черточкам и делать какие-то выводы значительные, да?
- Нет-нет-нет… - Вот и засмущалась.
И я знаю, что она вспоминает сейчас. И пытается это скрыть, и не может. Ее старания перехлестывают через край «жизненной лодки откровений». Словно в ней пробоина, словно она вычерпывает волну, вдруг накрывшую лодку, старательно, убедительно, ловко, но ковшик дырявый и уже отслуживший свой срок.
Ночь. Да, ночь. И этот чертов Morricone с его темой.

***

- Тебе важно быть в состоянии влюбленности постоянно? – откидываю уже задремавшую тишину.
- Нет. Это же не самоцель. Я просто люблю.
- Просто любить сложно. А любить можно только тогда, когда осознаешь, что это любовь.
Она удивляется и внимательно всматривается в меня.
- Речь не о самоцели. Речь о состоянии. И о необходимости этого состояния тебе. Тебе внутренней. Не разуму, а естеству, - говорю я по наитию.
- Ты знаешь, соглашусь. Наверное, каждая женщина должна любить. Постоянно. Одна влюбленность переходит в следующую, та – в следующую. Не будет любви – теряется и женщина.
- Порочный круг? Порочный не в смысле «порок», а в смысле – не разрубить. Наркотик такой себе: необходимость острее чувствовать, ярче существовать... и? Существовать? В смысле, просто жить?
Отвечать было нечего. Узоры смысла, петельки новообразований, цветовая гамма ореолом, вокруг, навязанный смысл – все это бредило, остывая. Сдавило горло. Обнять! Срочно обнять и не выпускать ее, уже дрожащую, испуганную приближающимся прощанием, там, где-то у «зеленого коридора» под заинтересованные… всегда заинтересованные мужские взгляды, теперь уже пограничников и таможенников. Провожу пальцами, кончиками пальцев по ее лицу, словно запоминая. Она ловит пальцы губами, почти не дышит.
- На самом деле я очень постоянна, до неприличия. Ты это знаешь? – Серьезные глаза застывают.
- Как это ни странно, я тоже, - говорю я, замечая банальность, но так уже получается – вдогонку, по выстроенному ею мостику.
- Что же тут странного, это Дева. Если тебя любит Дева, то ты обречен.
Слова, слова, кругом слова. Словно в паутине. Мне казалось, что она знает, что мы расстаемся не на неделю. Всплывает в памяти другое. Давнее. Далекое. Полузабытое. Почти начало.
- Ты занят? Подожди, скажи мне, ведь ты же сегодня… посветлее?
- Да, хотя на улице дождь, сплошной, как из ведра-ведрышка.
- Значит, я чувствую тебя и без слов. И даже не слыша тебя.
- Это плохо?
- Нет, конечно, это неплохо.
- И не хорошо?
Тишина.
- Ты задумалась?
- Нет, я уже занята.
- А я уезжаю.
20 нояб. 2015 12:30
ссылка комментировать
поделиться
oc1
(из серии «Диалоги с женщиной»)

Она немного задерживалась, и я решил надеть перчатки. Низкие клокастые облака семенили по небу, истекая томящейся нежностью, передавая свое внутреннее друг другу, даря драгоценные капли, капли легкой беспричинной тоски и безудержной грусти закрытой от солнца Москве, строгому граниту набережной, серости остающихся внизу и позади еще не проснувшихся, а может быть еще и не ложившихся территорий. Перед тем, как надеть перчатки, я положил на мокрый темно-серый гранит цветы – ярко-красные розы в желтых мраморных прожилках. «Каменные цветы на камне, – подумалось, – им не должно быть холодно». Жесткость и четкость оттенков красного, желтого и зеленного на почти черном заставляла думать об искусственности соединенного здесь, в эту минуту, в этом образе. Девять цветков, девять выгравированных природой и вычерченных гармонией лакомств для взгляда не давали отвести глаза все время, пока я натягивал на окоченевшие пальцы тонкую, но теплую кожу перчаток.
Здесь Москва-река вдруг решила повернуть, и гранитная набережная делала дугу, отсекая высокое от низкого. Тот берег, нагруженный административными многоэтажными изощренностями, и от этого тяжелый, утонувший, и этот – неприметный, плоский, почти пустынный, с деревцами-советчиками и скамейками-спутницами – легкий, воздушный. Этот берег, место нашей встречи, даже определить точно для незнающего человека трудно – нет ориентиров близких и точных. Наше место. Да, вот так просто, наше место, и только для нас. Надев перчатки, я повернулся. Цветы решили жить отдельно от меня. И я забыл о них, как и они обо мне, потому что…
Она шла ко мне, улыбаясь. Трапециевидное свободное песочного цвета пальто делало ее движения летящими. Обнимающий ее и ее пальто яркий шарф горел, искрил любым цветом по заказу. Только что она была еще далеко, а вот уже рядом, и уже говорит, прильнув:
- Привет. Где ж ты ходишь? Я даже испугалась. Ну, ты уже вернулся? Совсем?
Она может быть близко. Очень. Прикосновением, касанием, запахом, интонацией, губами.
- Да, совсем. Египет позже, - отвечал я, не двигаясь.
- Хорошо, - сказала она. - Я скучала... чуть-чуть. Ты доволен?
- Доволен. Но почему чуть-чуть? Я тоже.
Я тоже. Конечно, тоже. Смотреть и не упасть невозможно. Поэтому, стоять. Зная, что она уже внутри и не подать вида, не пошатнуться даже, улыбнуться чуть иронично и снисходительно, медленно открыть и закрыть глаза, увидев в темноте цветные круги почти отчаяния. Я тоже.
- Тоже – это чуть-чуть? Ты хочешь кофе? У тебя как со временем? - говорила она и ладошками в коричневых замшевых перчатках смахивала несуществующие пылинки с моего пальто.
- А ты хочешь? Я не долго сегодня. На работу на часик и домой. Слишком резкий переход. Еще вчера шум волн, шепот сосен, горы.
- Завидую. Наверное, трудно так.
- Не знаю. Нигде так не отдыхается мне, как в Крыму. Я пью Крым.
- Опять влюбился?
Она поворачивается ко мне спиной, откидывает голову мне на плечо. Я обнимаю ее. Так еще сильнее ощущается ее присутствие внутри меня.
- Ты думаешь, влюбился? Ты чувствуешь?
Она молчит.
- Я был в предгорьях Ай-Петри.
Она молчит.
- Засыпать под шум прибоя и вдыхать удивительный крымский воздух – это царское наслаждение. А в пять часов выйти на балкон: горы вокруг, море... солнце целует пробуждающийся мир.
Она молчит.
- И ты почти летишь от...
Она молчит… почему? Я касаюсь губами ее уха.
- Я слушаю.
- И ты почти летишь от… нереальности, сказочной нереальности окружающего.
Она улыбалась. Она улыбалась с закрытыми глазами. Я не видел, но чувствовал это. И я говорил, говорил шепотом, цепляясь за ускользающую спасительную интонацию кружения над… а не в…
- И ты полностью обнаженный, еще не до конца проснувшийся, даже блаженный какой-то, подставляешься под всю эту красоту и жмуришься, улыбаясь, испытывая почти сексуальное наслаждение от прикосновения ветерка и запаха.
Стало тихо. Даже ветер затих. Шевелиться не хотелось.
- Валер…
- Что?
- Просто. Знаешь, мне хочется сказать тебе спасибо. За слова, за эти слова.
Слова. Вокруг нас крутились только слова и капли, грустные холодные капли от щедрых клокастых облаков, проносящихся над нами, а может уже и в нас.
- Пошли?
Она произнесла рушащее гармонию слово и, развернувшись, замерла. Взгляд ее был устремлен вниз, за мою спину… и она непроизвольно и дальше заглядывая, отстранялась от меня, и, отстраняя меня, тянула руку к выглянувшим вдруг из-за меня обиженным заплаканным розам.
- Это мне?
Немые наши губы дарили друг другу томящуюся нежность, передавая свое внутреннее, даря драгоценные капли, капли легкой беспричинной тоски и безудержной грусти в закрытой от солнца Москве. И цветы у нее в руках уже не казались холодными. Они ее полюбили.
20 нояб. 2015 12:29
ссылка комментировать
поделиться
oc1
Жара. Сплошной стеной воздух навстречу. Кондиционер сломался. Не выдержал гонки по степным дорогам Донбасса. Пришлось открыть все окна в машине и от этого казалось, что воздух хозяйничал внутри полностью, стараясь уже и меня выкинуть из раскаленной, но пока еще живой моей машины – старенького «пассата», ставшего родным за годы, проведенные за его рулем. Ни разу не подводивший до сегодняшнего дня, вдруг, сберегая там какой-то свой внутренний ресурс для чего-то другого, отключил кондиционер, и виновато, почти неслышно гудел теперь двигателем, присмирев, несся по идеально ровной «влетно-посадочной полосе» пустынной дороги. Вокруг ширилась до горизонта степь, иногда выгибаясь очередным холмом, для того, чтобы отличиться от просто степи, от просто зеленого травяного ковра до горизонта, и превратиться в «степь донецкую», особую.
Жара. Глаза даже под темными стеклами очков прищурено взирают на дорогу, устало ловят хоть какой-нибудь дополнительный раздражитель, кроме солнца. Тонкая расстегнутая рубашка, трепещет от ветра, забравшегося в нее. Сухой жаркий поток почти не охлаждает, высушивает. Стрелка спидометра замерла на цифре сто, иногда медленно добирается до ста десяти, потом также медленно пятится обратно.
Robbie Williams. «Supreme».
Рука медленно, как бы нехотя, тянется к магнитофону, чтобы сделать погромче. Звук начинает нарастать, и становится похожим на ветер: горячий, плотный, сухой, только накатывающий изнутри, из машины, проходящий через меня и, встречающийся с ветром в окнах, уносящийся назад. Мне казалось, что я даже слышу странное живое «эхообразное дробящееся образование» позади себя. Вихрь из него закручивается, прессуется и устремляется за машиной, становясь своеобразным звуковым прицепом.
Громче, быстрее, еще быстрее!
Впереди, далеко впереди на пустой дороге появилась темная точка. Машина на обочине. Да, машина. Представил, как им жарко в ней без движения вперед, без гонящегося за ними звукового липкого прицепа, без плотного осушающего встречного потока. Черная, удлиненная сигара «Ауди». Вижу, как из машины со стороны водителя быстро выпархивает в развивающемся легком платье, если его можно было так назвать, женщина. С другой стороны выходит мужчина, обнаженный до пояса, и смотрит в мою сторону. Женщина, совсем молодая женщина, почти девочка машет руками, наверное, улыбаясь, ожидая моей благосклонности.
Захотелось промчаться мимо, по инерции, подталкиваемый почти реальным прицепом. Но... Смотреть бы в будущее, замечать бы мелочи. То выражение лица женщины, что я принял за улыбку, на деле оказалось гримасой непонятного содержания. Потом я уже понял, что это страх сбил, заледенил, искромсал улыбку. Сделал ее застывшей маской. Надо мне было раньше замечать мелочи: руки в карманах мужчины, его странное поведение с оглядыванием по сторонам, странно изогнутую левую руку женщины в немыслимом жесте привлечения внимания меня, расслабленного и растопленного солнцем.
Но было поздно. Я останавливал свою машину, ничего не заметив, поглядывая не на левую руку женщины и руки мужчины, а на слишком открытый вырез у нее на груди и красивую линию ее спины. Если бы я не открыл дверь и не вылез предупредительно со своего места, все можно было бы исправить, я бы успел еще рвануть с места.
Но было поздно. Мужчина вытащил руку из кармана, в ней был пистолет. Он выстрелил практически сразу, ничего не говоря, не объясняя, не сомневаясь. Даже выражение его лица не изменилось, ничего не дрогнуло, ничего не искривилось. Нет. Первая пуля после выстрела сбила меня с ног, удар в грудь был сильным и перебил дыхание. Горячий асфальт показался мягким, упругим. Закрутившееся окружающее не позволяло приподнять голову. Звуки доносились как будто издалека, но говорили рядом.
- Не убивай его. Зачем? – просила женщина. – Машина есть. Садись, уезжай.
- Он нам не нужен живым.
- Подожди, слышишь?
- Не мешай.
Я видел их, появившихся надо мной. Мужчина поднимал пистолет. Женщина отворачивалась...
Второй выстрел обжег мне щеку и шею. Я еще услышал шум отъезжающей моей машины. Почему-то не смог поднять руки, хотелось зажать шею рукой. Небо отодвигалось, как будто я улетал не вверх, а вниз. И одновременно уменьшался в размерах.

***
Белый свет заставил открыть глаза. Движение вниз прекратилось. Я ощутил странную легкость и спокойствие. Умиротворение – лучше не скажешь. Боли не было, хоть я и видел все еще расплывающееся на груди пятно. В голове зазвучали звуки, напоминающие колокола, но более мягкие и звонкие одновременно. Странная звуковая реверберация дарила ощущение наполненности, казалось, что звук был коконом.
Отделившись от фона, появились голоса:
- Нелепое совпадение... много несделанного... неисправленные ошибки... так не должно было быть.
- Но так случилось!
- Так не должно было быть!
- Мы эту судьбу ничем не перекроем...
Потом началось падение вверх. Стало больно, сначала в груди, потом в голове, руках, ногах. Меня затрясло, в висках глухо ухнуло, раздирая голову на части. И я почувствовал свои руки у себя на голове. Я сжимал голову, сдавливал, борясь с дикой болью в висках. Волна слабости накатывала с ног. Но я слышал голоса, то справа, то слева.
- Пролежал бы он еще полчаса и мы зря ехали за двадцать километров.
- Пульс и давление быстро восстанавливается.
- Хорошее сердце. Сделай ему комбинированное.
- Теперь выкарабкается.
«Скорая помощь» мчалась без сигнала, так как разгонять было не кого. Впереди, далеко впереди на пустой дороге появилась темная точка. Машина на обочине.
- Машина стоит.
- Представляешь, как им жарко в ней?
Темно синий пассат. Водитель и врач скорой помощи видели, как из машины со стороны водителя быстро выпархивает в развивающемся легком платье, если его можно было так назвать, женщина. С другой стороны выходит мужчина, обнаженный до пояса, и смотрит в их сторону. Женщина, молодая женщина машет руками, наверное, улыбаясь, ожидая их благосклонности. А может и помощи?
Перед тем, как остановиться они еще могли спасти себя и меня, если бы обратили внимание на мой полухрип-полувскрик:
- Не останавливайтесь! У него пистолет...
Но платье ее так призывно развивалось. И так хотелось помочь.

***

И опять я слышал голоса.
- Ну что ж...
- Две случайности?!
- Да, две.
- Что, опять нелепое совпадение, много несделанного, неисправленные ошибки?!
- Да, опять.
- Но я же нашел, чем все это перекрыть! Все двигается и без него!
Стало тихо. Щелкали секунды, грохотали капли, но падения ни вперед, ни назад не было.
И совсем перед тем, как открыть глаза и увидеть тебя, я услышал:
- Ты забыл, что я люблю троицу.
20 нояб. 2015 12:28
ссылка комментировать
поделиться
oc1
Скорей сними мою усталость,
Сегодня долго не уснем.
И не грусти, пусть нам осталось
Всего лишь сто часов вдвоем.


Время, когда он часто летал, осталось в памяти многими легкими и приятными минутами встреч с теми, кто его ждал.
Ждать...
Звонок о том, что он вылетает. Радостное возбуждение и счастливый голос по ту сторону разверзшейся пасти пространства и времени. И, как бы в ответ, начинало учащенно биться сердце внутри, и разыгравшаяся фантазия выбрасывала где-то копившийся адреналин и эндорфины.
Все, что происходило дальше, можно было назвать броском к цели: ночь, такси, аэропорт, полый голый полупустой иногда ИЛ-62, приятная улыбка стюардессы, запах путешествия, ожидание тайны, разбег лайнера, прикрытые глаза и скользнувшая с бетона в темень ночи белая сигара самолета.
Плед на ноги. «Минеральной? Сока?» «Сока апельсинового... со льдом»

Я был так долго далеко
В дороге по тебе скучал я,
Ты отведи мои печали
И припади ко мне щекой.


И эта песня. Из динамиков при посадке. Из наушников при взлете. И потом во сне, наплывающая на ее слова.
«Ты? Ты... Ты прилетаешь?»
«Завтра? Как хорошо... М-м.»
«Я так долго ждала...»
«Люблю...»

Прости, я снова без цветов,
Но я полдня болтался в небе.
А в небе взять их просто негде,
Хоть за червонец, хоть за сто.


И утром, хоть была еще та же самая ночь, но уже в Москве, продолжение того же броска к цели.
- Вам понравилось? – интересуется стюардесса и глаза в приятную усмешку.
- Как всегда, Марина.
Домодедово. Утренняя свежесть, ласковое солнце, немного опоздавшее за нашим самолетом.
Заспанный таксист с нежеланием торговаться.
Монотонность гонки и почти что из сна – Беговая.
На десятый этаж без лифта.
Теплая.
Тонкий халатик.
Тянущаяся истома и нежность в руках, обвивших шею.
Запах, легкий запах, колдующий и завораживающий.
Кожа, истончающаяся под пальцами.
Губы, застывшие где-то там возле уха.
Не двигаться.
Не дышать.
Замереть.

Все, что дальше – это не остановить. Проносится еще быстрее, чем стремление к... И чем ближе к расставанию, тем быстрее.
Но наступает минута, когда время останавливается, пространство сжимается в точку. Это начало отсчета. Это начало или конец пути.
Не маленькая ли это жизнь? Рождение - взлет - накопление - взрыв - расставание - сон - память... память... память.

Что остается? Люблю. Прикосновения. Минуты. Спрессованное время в брикетики счастья и вытянутые потом в нитку жемчужин памяти. Перебирать?

Да... полет обратно, как во сне.
Хоть яркое солнце не дало бы уснуть никому.
Но он знает, что это обман.
На самом деле уже ночь.
И он прилетит в ночь.
Спасет лишь сон.
И нитка жемчужин, нанизанных стремлением, нежностью и ее слезами при прощании.

Ты изменилась, похудев,
И даже выглядишь моложе,
Ты стала мне еще дороже...
Таких не видел я нигде.


(с) (В тексте использованы слова песни Ю. Лозы)
13 июля 2003 года
20 нояб. 2015 12:26
ссылка комментировать
поделиться
oc1
Женьке

Так как я еду в Симферополь, должны ездить все уважающие себя люди: вагон СВ, обслуживание улыбчивой девочки в отутюженной форме проводницы, кондиционер (в купе – как в рай!), И. Бунин в перерывах блаженного сна и гуляния по привокзальным перронам оставшихся позади станций.
Бабки с ведрами черешни (как и всегда), только цены уже наши, современные. В обеих руках по горсти черешен (больше не смог) и догоняю тронувшийся поезд. Какая там сдача?!
Зато в тамбуре – полное блаженство! И девушка отщипывает ягодку за ягодкой, и при занятых руках губами откусываю ягодки сам, и внезапно рождается поцелуй с привкусом черешни. Ни я, ни она явно не ожидали такого. Вкусно!
Формула

Бывают женщины, которых нужно постоянно завоевывать (не силой, может быть ухаживанием, подогреванием интереса, вниманием, а может быть наоборот, видимым или специально создаваемым безразличием) перед каждой близостью, пусть даже не первой, далеко не первой.
Доказывать свой интерес, свое влечение… даже не так… доказывать превосходство этой женщины над другими. И пока она не почувствует это превосходство…
Они вечно холодны, до конца скрывают свое отношение к партнеру, подстегивая, а кое-кого и осаживая, остужая своей постановочной холодностью и якобы безразличием. Это своеобразная игра – холодность и безразличие. Но счастлив будет тот, кто сможет в этой игре выиграть.
Они ценят независимость и популярность, а, следовательно, и самодостаточность партнера. Его сдержанность и немногословие обязательны. Не любят поклонения и преувеличенной страстности и горячности – они их пугаются (остерегаются находиться на грани появления переигрывания и фальши, при появлении которых напрочь закрываются). Они не способны на бурные и горячие отношения со слезами и шепотом, страстью и сладострастием, не признают этого же и у партнера. Они могут стать недостижимыми для тех, кто обожествляет их и преклоняется, становится послушным.
В сексе они ценят грубый натиск и допустимую жестокость. Одновременно любят и ласку, но только избирательную, не слащавую и не скользкую. Допускается все, но это все должно быть органичным, доказано необходимым именно в этот момент.

***

Главное, не распыляясь записать происходившее и происходящее…

Спланированная случайность

Захотелось заехать в Симферополь и в ближайшее «градообразование, имеющее кромку моря» – в Алушту, хотя бы на один – два дня, за запахом моря и впечатлениями от свободы обнаженного тела, перед тем, как снова опуститься в яму Якутска.
Необходимость сразу приобрести билет на последний троллейбус из Алушты на 21.29 диктовалась отсутствием желания застрять здесь на ночь. Потом персики. Много персиков. Периодические звонки Воспоминанию, но без ответа. Жара под сорок.
Дальше было необычное везение в железнодорожной кассе. При наличии объявления «билетов на все направления нет» как бы случайно оказался возле двух нерешительных субъектов, которые делили один непонятно как появившийся в кассе билет в купе на послезавтра, а я зашел и взял без колебаний. Видели бы вы их выражения лиц!
И, наконец, в пучину моря, наслаждение броском в глубину.
Мой столик, старый столик в прибрежном кафе ждал меня и был пуст.
И уже в темноте, перед самым отходом последнего симферопольского троллейбуса, в 21.25 Воспоминание согласилось на встречу с настоящим.

Она

Утро следующего дня. Она вышла из керченского автобуса: короткая модная стрижка, светлые волосы, часы с камушками четырех цветов, запах солнца и свежести. И я осторожно прикоснулся губами в открытый уголок глаза, притянул упругую, легкую, загоревшую. Заглянул в глаза, прищуренные то ли от солнца, то ли от меня. Близкая? Чужая? Далекая?
Когда ждал, бродил по автовокзалу, «вкушал» прелести кавказской кухни, мясо ломтиками с приправой из трав и специй. Немного нервничал, вспоминал ее письма.
Она сказала: «Денисов сейчас владеет моим телом и душой. Мы месяц с ним живем вместе. И мне с ним хорошо, как ни с кем другим…»
Она сказала: «Не кажется ли, что мы ходим по кругу и сейчас пойдем на еще один? Играем на девяносто пять процентов, притворяемся…»
Она сказала: «Взаимность взаимности рознь…»
Она сказала: «Ты знаешь, есть такие, что просто от прикосновения в объятья не бросаются…»
Но не от опыта появляется уверенность в достижении побед.

Наощупь

Вечерняя прогулка по берегу симферопольской речки со спором о том, можно ли любить за что-то, или любить можно только ощущениями, чувствами, данностью от природы.
Скамейка под ивой – тихий разговор ни о чем. Но я целовал ее. Я положил голову ей на колени и растянулся на скамейке. Ива накрыла нас. Журчала речка по камням, и ее пальцы перебирали мои волосы.
Потом разговор в номере гостиницы, от которого она выбежала на длинный круговой балкон, спряталась: от себя? от меня?
А когда вернулась, глаза уже – бросок навстречу.
Она раскинула свое широкое платье по кровати, когда садилась, гибко скрестила ноги, и на секунду промелькнули белые трусики в изящной посадке, и глаза лукаво блеснули – заметила.
Начало вглядывания в глаза. Слова загоняют нас в угол.
Первый ужин. «Хочу мясо, пиво и салат из свежих овощей. Ну, пожалуйста!»
Неожиданно прекратила течь вода, и холодная, и горячая. Администратор окунула нас в прелести советской жизни: воды не будет три-четыре дня. Ремонт.
Бегство за водой, а она исчезает. На первом этаже, тонкой струйкой набирается в бутылки, а она, голенькая, в ванне приоткрывает дверь и, улыбаясь: «еще принеси?»
Сумасшествие, буйное помешательство от близости ее гибкого тела не переходит в «достижение цели». Не получилось: звезды не сложились, не вышло понимания и ожидаемой гармонии, натиск не мой конек. Взаимность взаимности рознь. Забыли друг друга и не вспомнили.
Спокойно купленный для нее билет на автобус на более ранний час и…

Черные розы

Купил их на рынке. Семь черных роз с огромными упругими бутонами и длинными черенками. Шел сначала пешком, и две женщины, шедшие навстречу, сказали:
- Повезло кому-то!
- Красота сумасшедшая.
Я шел с цветами, ловил встречные, расцветающие вдруг взгляды, цепляющиеся за мой. Вокруг цветов, словно экран из запаха и чистоты, благородства и завершенной природной красоты, а пыль, жара, скука и серость остаются вокруг. Я прижимаю их к себе, к лицу, ближе, ближе… я пью их, упиваюсь, пьянствую и спешу подарить их свежесть и неповторимость той, которая…
Жарко, а вокруг роз прохладно. Сразу под воду их, окропить, смыть все наносное, пылевидное: встряхнуть – красота!
«Мне никто никогда таких цветов не дарил»
И билет на тумбочке…

Теплый слезопоглащающий крестик

«Я снимаю свой крестик с крещения… два нельзя»
Кто-то вытолкнул меня из троллейбуса, и я пошел пешком.
Я не смог не зайти в магазин «Валерия», неожиданно выглянувший из-за угла, скрывавшийся за кустом сирени. Оказалось, что в этом магазинчике скопление единственных в мире авторских произведений искусства.
Этот серебряный крест из прозрачного горного хрусталя скромно лежал на голубом бархате, и весь был голубым – светился! А на теле он будет телесным. Серебро на загоревшей нежной коже со слезоподобной нижней частью креста. Целитель слез и бед.
Своим биополем я зарядил его, когда шел парком среди высоких тополей по прямой, как взлетная полоса, дорожке. Было тридцать градусов, а он ощущался теплым! Звучала песня. Вокруг? Внутри?

Милая, сегодня праздник,
День открытых дверей
В забытом доме.
Милая, невероятно,
То, что мне так повезло,
И я ощущаю тепло
Твоей ладони.
День, день и ночь, ночь и день…
Я всегда ожидал
Эту встречу.

Тихо скользили года. Там мне стало знакомо ощущение чего-то подавленного обстоятельствами, упущенного.

И кое-что дописать. Начало

Немецкий говор в холле гостиницы, самой респектабельной в городе, заглушал стук часов, висевших высоко под потолком. А может, стука и не было. Может быть, они были электронными: «23.25» - мерцали зеленые цифры.
Суета, пот и грязь вокзала остались где-то позади, в памяти, в недалеком прошлом. Мягкая мебель, реликтовые карликовые пальмы.
Но сидеть не хотелось…
Ходилось, смотрелось в ночь сквозь огромные стекла. За окном ночь. Пропилил троллейбус (звук такой!) Проносились куда-то красные удаляющиеся огни машин.
Немецкая туристическая группа, прибывшая в эту черноту, требовала комфорта и уюта, которого явно не хватало по их меркам. Повышенный тон немецкого.
Хотелось спать и одноместный номер, выделенный мне нервным администратором ближе к полуночи, пришелся как нельзя кстати. Стоя под теплой струей воды в ванне, я думал о том, что как мало человеку надо после душного дня, шума, беготни и симферопольской пыли.
Утром, заглянувшее солнце раннего утра увидело меня готовым к действию, поиску и дороге.
Утренний администратор была приветлива и явно не хотела, чтобы я уезжал:
- Мне нужен номер на двоих.
- Подходите ближе к двенадцати.
- Может, вы меня запишите?
- Это будет дороже стоить.
- Не имеет значения.
Ее улыбка говорила о том, что она готова мне оказать любую услугу.

Шутник

Великий информационный слой. Вселенский разум. Создатель.
Бог вел меня, помогал в мелочах и в большем, подстраивал ситуацию под идеальную, вершил, командовал, делил, тем самым приближал к одному ему известному финалу – к апофеозу и апофигею. Он знал, что ничего не произойдет… существенного, того, о чем бы я, или Он, в будущем пожалел.
Я останусь тем же. До «принципиальных отличий» еще далеко. Действующие лица будущей трагикомедии еще не готовы, не оповещены и не собраны. Многое нужно осмыслить.
Я усмехался, наслаждаясь очередной его «шуточкой», осознанной мной. Эстетически и нравственно все было совершенно до идеальности! Начиная с 21.25 в Алуште в таксофонной будке и до последних ее брошенных слов: «Я не верю, что ты…» и потонувшее окончание фразы в моем повороте в сторону от автобуса… и сказанное мной почти себе: «А ты постарайся поверить…», все было предрешено, предначертано и выписано, словно в сценарии. Актеры не знали, что играют, а сценарист еще не сдал рукопись на редактуру. Такой себе своеобразный репетиционный прогон. Но было больно.
И в пропасть быстро удаляющимся болидом. Из тени в пылающее марево солнца, частичек раздражения и болезненно ткнувшейся в сердце тоски.
И ни одного поворота головы назад, ни взгляда, ни намека на грусть. Внешне. Хоть и летел я в пропасть, и черно было вокруг до…
Но с наступлением вечера стало легче.

Опять «Денисов»

И это знал Бог. И строил свою игру на этом, зная, что при прочих таких прекрасных и нужных совпадениях, появляется одно главное Несовпадение, решающее все. Надежда на что-то большее питала ее мозг, интуиция вела ее в правильном ежеминутном поведении. Не было только гармонии в пути, в движении к сближению, к единственно правильному состоянию и поведению. Слова, мысли, движения, мелочи, строились на интуитивно создаваемых проверках отношения друг к другу. Это целая цепь однодневной жизни! Начало: слова возбуждения и возбужденные слова. Потом: мнимое желание спать и начало театра. Игра: поцелуешь в губы – завладеешь мной. И снова театр и бег по кругу. Сожаление, но уже поздно.

Тальков «Ностальгия»

Снова путь в одиночество: без роз, без озорной улыбки, камушков на часах, соломенной челки, без «я не верю, что ты…», без…
В голове: не смог, не сумел.
Поезд в Москву, чернила расплываются, как и жизнь.
И где основание, остов?
На что опереться? С кем быть? Кем быть?
А может, я ошибаюсь и все зря?
Нет, не может быть.
Все еще будет.
20 нояб. 2015 12:24
ссылка комментировать
поделиться
Круги
ОСОБОЕ ЧУВСТВО пока одинок(а). Станьте ближе!